Шеф

Есть люди, которые, как направляющие вешки на дороге. Они порой, возможно, сами того не зная, задают тебе новый путь, ставят перед тобой новые цели. И большая удача, что в моей жизни была такая вешка, такой редактор, шеф и начальник, как Сергей Шайтанов.

Я уверен, что журналист, что бы он ни писал, должен держать у себя в голове Читателей - несколько конкретных людей, мнение которых ему действительно важно, и которых он, работая над текстом (придумывая заголовки и темы, продумывая главы и т.д.), держит в своей голове. Несколько лет в числе таких Читателей для меня был Сергей Владимирович. И многие заголовки я, честно говоря, придумывал в расчёте на него.

«Заголовок-подзаголовок шефу понравятся, вся статья пройдёт», - говорил я себе.

И какой кайф, что уже несколько лет работая в другом издании, я могу писать всё это честно, без обиняков, не думая, кто и что подумает.

Так вот. Сергей Шайтанов – это, думаю, вешка, далеко не только в моей жизни, но и во всей региональной журналистике. Это человек, который «Экстру», самую популярную в Забайкалье газету, вёл 20 лет (почти как Моисей) от Ветрова и Майского через Марту Бойд к Надежде Шайтановой, который запустил больше радиостанций, газет и журналов, чем все большевики-меньшевики вместе взятые.

И что-то мне, ребята, подсказывает, что всё это лишь подготовка к новому и, конечно, успешному и крутому проекту. Потому что Сергей Владимирович по-другому не умеет! Ему по-другому нельзя! Поэтому, думаю, Сергей Владимирович, всё будет хорошо. Иначе никак.

Женщина из племени дауров

Благодаря археологам и антропологам, мы теперь знаем, как выглядели дауры – народ, живший в Забайкалье и Приамурье, в «стороне Даурии», до прихода русских. Ученые завершили художественную реконструкцию облика женщины из этого племени дауров, останки которой нашли летом 2015 года при раскопках Ангайского могильника возле села Албазино в Амурской области.

Графическую реконструкцию лица (методом антрополога Михаила Герасимова) по найденному черепу провели старший научный сотрудник Музея антропологии МГУ Денис Пежемский и доцент Московской государственной художественно-промышленной академии имени Строганова Александр Рыжкин. Об этом сегодня рассказал пресс-секретарь Албазинской археологической экспедиции Роман Сорокин.

Найденные останки, по его словам, не отличались хорошей сохранностью. Но, тем не менее, удалось установить, что это скелеты трёх женщин и четырёх мужчин разного возраста. Рост женщин составлял 153-155 сантиметров, что немало для той эпохи. Рост мужчин достигал 165 сантиметров. По заключению антропологов, все найденные черепа характеризуются монголоидным строением и относятся к дальневосточной малой расе.

Причёска женщины реконструирована благодаря сохранившимся волосам - косичке даурки.

В том же могильнике, к слову, нашли не только кости и черепа, но и характерный инвентарь - боевой нож, металлические украшения одежды, кольца, пряжки, серьги, подвески дауров. Об этом ТАСС писал летом 2015 года.

Теперь учёные намерены создать скульптурную реконструкцию лица женщины с использованием точной копии черепа, сделанной на 3D-принтере. Кстати, подобный опыт в регионе есть: так уже восстановлен облик жителя Албазинского острога - первого русского поселения на берегах Амура. Его макет можно увидеть в краеведческом музее Благовещенска.

Иллюстрация предоставлена Р. Сорокиным.

Кино, которого нет

Какие фильмы о завоевании Сибири вы знаете? Я вспомнил лишь два – «Семён Дежнёв» и «Ермак». Оба не первой свежести и, на мой вкус, не лучшего качества. Но других я не знаю, да и поверхностный поиск в Google не дал результата.

А ведь тема, на мой взгляд, благодатная. Суровая сибирская природа, аборигенные племена, казаки. Но, главное, обилие сюжетов. К примеру, полное драматизма «Житие протопопа Аввакума». Приведу лишь один фрагмент из его забайкальских мытарств.

«Отпускал он (воевода Пашков) сына своево Еремея в Мунгальское царство воевать, казаков с ним 72 человека да иноземцев 20 человек, и заставил иноземца шаманить: удастлися им с победою ли будут домой? Волхв же той мужик близ моего зимовья привел барана живова и учал над ним волхвовать <…> И начал скакать, и плясать, и бесов призывать и, много кричав, о землю ударился, и пена изо рта пошла. Беси давили ево, а он спрашивал их: «удастся ли поход?». И беси сказали: «с победою великою и с богатством большим будете назад». И воевода ради, и все люди радуяся говорят: «богаты приедем!».

Ох, душе моей тогда горько и ныне не сладко. <…> Во хлевине своей кричал с воплем ко Господу: «послушай мене, Боже! Послушай мене, Царю Небесный, Свет, послушай меня!». Да не возвратится вспять ни един от них, и гроб им там устроивши всем, приложи им зла, Господи, приложи, и погибель им наведи, да не сбудется пророчество дьявольское!».

Есть и другая тема – героическая оборона Албазинского острога, первого русского поселения на Амуре. Во время этих событий 450 защитников крепости мужественно сопротивлялись натиску хорошо вооруженного 10-тысячного маньчжурского войска.

Осенью руководитель Албазинской археологической экспедиции Андрей Черкасов рассказал о начавшемся сборе средств для съемок такого фильма. Проект размещен на Boomstarter. Но это проект, рождённый энтузиастами, далёкими от киноиндустрии. Здорово, конечно, если им удастся осуществить свою задумку, но я пока в этом сомневаюсь.

Ещё были слова Егора Кончаловского о желании снять "историческую драму о Забайкалье". Такое намерение он озвучил в июне 2013 года во время встречи с тогда ещё врио губернатора Константином Ильковским. Как и многие заявления того предвыборного лета, эти планы так и не осуществились.

Автор во время интервью с Е. Кончаловским. Фото Е. Епанчинцева.

Почему же большинство фильмов о тысячелетней Руси посвящено Великой Отечественной войне – событию грандиозному, значимому, но не исчерпывающему всё богатство нашей истории? Почему даже в Забайкалье собираются снять фильм про Сталинградскую (!) битву, а не про освоение этих земель, интриги дипломатов, хитрости воевод, золотые лихорадки?

Неужели исторические знания массовой аудитории ограничиваются, в лучшем случае, только 1941-1945 годами? Если так, то и этот период скоро уйдёт в туман, в область преданий, и тогда что «Ермак», что «Викинг», что «28 панфиловцев» - зрителю всё будет едино.

Сгоревшее сокровище буддизма

Более ста лет назад, в январе 1914 года, в Чите сгорел выставочный павильон краеведческого музея – буддийский «дуган» в городском саду имени Жуковского, трёхъярусный красавец на белокаменном фундаменте. По словам краеведа А.К. Кузнецова, это было «богатейшее хранилище по буддийскому культу не только в России, но и в остальном цивилизованном мире».

Слово «дуган» я закавычил, поскольку настоящим храмом это сооружение, построенное в 1899 году, не было. По распоряжению губернатора Е.О. Мациевского, культовые обряды в нём не проводились даже по большим праздникам. И изменить это не могли даже просьбы верующих. «Никаких молитв, только просвещение», - таким решением Мациевский отчасти опередил Ататюрка, в 1930-х годах превратившего в музей мечеть Айия-София в Стамбуле.

Наверное, не на это рассчитывали буряты-буддисты, в конце XIX века собравшие на возведение «дугана» в центре Читы 60 тысяч рублей. Совсем не случайно «строительству храма предшествовал религиозный обряд, когда под фундамент дацана закладывался сосуд со священными буддийскими реликвиями», руководил стройкой лама Цырен-Дулзен Очиров, а его проект подготовили ламы Гусиноозёрского дацана.

Павильон построили к масштабному мероприятию – сельскохозяйственной и промышленной выставке, и в дни её работы, с 15 августа по 15 сентября 1899 года, в нём, действительно, курились благовония, читались мантры - организаторы радовали гостей восточной экзотикой. Даже сохранилась одна фотография - её копию нашёл в домашнем архиве.

Потом, вероятно, всё стихло. И если какие-то религиозные обряды в павильоне и совершали, то, что называется, втихаря. Например, по слухам, до 1902 года в «дугане» иногда читал мантры лама Д. Очиров.

В ночь с 14 на 15 января 1914 года здание сгорело. Газеты обвинили в этом и городские власти – дескать, не уследили, и православную епархию – мол, ваших, черносотенских, рук дело, науськали поджигателей. Следствие же, как видно, зашло в тупик.

Статую Будды и ещё несколько ценных экспонатов из павильона успели вынести, кое-что нашли на пепелище. Эти предметы до сих пор украшают один из залов краеведческого музея Читы.

Несостоявшаяся фотография барона Унгерна

Легенд о бароне Романе Унгерне множество. А в Забайкалье, откуда в 1920 году его Азиатская дивизия отправилась на завоевание монгольской Урги, и подавно. На юге края до сих пор можно услышать десятки историй о местах, где останавливался, жил, зверствовал или «любил размышлять» белый генерал. Вот и сегодня, разбирая домашний архив, нашёл отголоски одной из таких легенд.

…В 2008 году один читинский фотограф передал моему отцу, бывшему тогда главредом газеты «Забайкальский рабочий», вот этот снимок начала ХХ века. Он долгие годы хранился у его родственников, которые считали, что третий слева мужчина – молодой офицер 1-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска Роман Федорович Унгерн-Штернберг. И правда, похож.

Я тогда учился на третьем курсе и собирал материалы для диплома «Религиозно-мистические взгляды барона Унгерна», поэтому отец отдал снимок мне – вдруг пригодится. Копию фотографии я отправил автору, пожалуй, самой известной книги об Унгерне «Самодержец пустыни» Леониду Абрамовичу Юзефовичу.

«По-моему, это, действительно, Унгерн в возрасте 22-23 лет - он легко узнаётся, но полной уверенности всё-таки пока нет», - ответил тогда Леонид Абрамович, добавив, что переслал фотографию ещё одному исследователю, Сергею Львовичу Кузьмину.

Спустя несколько дней, в ноябре 2008-го, от Леонида Абрамовича пришло новое сообщение: «Кузьмин наложил на компьютере несколько фото Унгерна на лицо того офицера, что третий слева, и выяснилось, что у них разной формы уши (самый точный признак), переносица и брови. Кроме того у офицера на вашей фотографии чересчур длинная для Унгерна нижняя челюсть и отчетливо заметный шрам на подбородке, чего у нашего с вами героя не было. Вот так».

Тем не менее, в 2010 году этот снимок попал в переиздание «Самодержца», так как, по словам Юзефовича, «офицеры за столом - казаки-забайкальцы, а фотография просто отличная по типажности».

Золото волей-неволей

Про легализацию вольного приноса золота, когда частники могут самостоятельно добывать драгметалл на россыпных месторождениях, в Забайкалье говорят давно.

Несколько лет назад беседовал об этом с казаком, приехавшим в Читу из глубинки, чтобы при поддержке казачьего войска организовать артель.

«Одиночки как мыли золото, так и моют, - рассказывал он. - Только сегодня за это – уголовная ответственность. Поэтому никто голову не поднимает и продаёт золотишко перекупщикам по грошовым ценам – кушать-то хочется. А попробуешь своё предприятие заиметь, контролирующие органы замордуют так, что свет не мил станет. Единственный способ – откупиться».

На прошлой неделе к этой теме вернулись вновь. Вначале общественная палата края заявила, что через Заксобрание будет просить Госдуму включить Забайкалье, наряду с Колымой, в число пилотных регионов для отработки эксперимента по легализации вольного приноса. Это мол поможет создать новые рабочие места, обеспечить приток населения, снизить коррупцию и засилье криминала.

Затем и краевой министр природных ресурсов Олег Поляков сказал, что поддерживает инициативу, так как она «во-первых, будет способствовать развитию малого и среднего бизнеса, во-вторых, в непростых финансовых условиях позволит государству получать дополнительные объемы драгоценного металла, которые сейчас зачастую уходят на чёрный рынок».
«Мы – тоже люди зубастые, за себя постоять можем. Но одно дело бороться с бандитами, другое – с законом», - говорил тот казачок-старатель.

Разрешить вольный принос могут только федеральные власти. Они этот вопрос обсуждают с 1990-х. Против – артели и силовики. Последние опасаются, что легализация приведёт к росту преступности, таёжным разборкам и переделу рынка. Но и ситуацию, когда сотни людей на свой страх и риск моют золото (так как другого заработка в районах нет) и, по сути, батрачат на перекупщиков, вряд ли можно назвать справедливой.

Шаолинь под Читой

Если бы не стал журналистом, ушёл бы, наверное, в Шаолинь. Курс молодого бойца, думаю, прошёл ещё в детстве.

«Школой жизни» для меня была дача – четыре сотки в пригороде Читы, а сенсеем – бабушка, в послужном списке которой до моего воспитания, и я не шучу, была работа в колонии для малолетних бандитов.

Несколько лет подряд в начале июня родители «забрасывали» нас с бабушкой и овчаркой Реттом в поселок Антипиха, остановка «205 километр». Там начинались и мои повинности, и моя партизанщина.

Чтобы приучить внука к труду, бабушка придумала практику, которую шаолиньские мастера, думаю, взяли бы на заметку: по утрам, умывшись и позавтракав, я брал ведро и на карачках проползал все дачные тропинки, с корнем вырывая сорняки, собирая камни, палую листву и прочий мусор. После звал бабушку, и она, насупив брови, медленно проходила по моему маршруту – принимала работу. Если ей попадалась невырванная травинка или какой-нибудь сор, я снова брал ведро и повторял свой путь. Второй промах грозил наказанием – запретом на прогулки (я не случайно использую именно это слово) вплоть до приезда родителей.

Дача, как я уже сказал, была небольшая, и каждый её клочок старались максимально использовать: грядки теснились друг к другу, облепляя дом, сарай, баню, сортир и многочисленные (как мне тогда казалось) парники. С последними у меня были сложные отношения: лакомиться огурцами, помидорами и особенно чудаковатыми патиссонами я любил, а вот по несколько раз на дню закрывать-открывать эти чёртовы парники – нет.

Бабушка это смекнула, и я стал главным надзирателем за парниками, этаким героем книг Даррелла – юннатом, который то и дело задирает голову, по облакам и ветру стараясь понять, будет дождь или зажарит солнце. От этой метеорологии напрямую зависели те самые огурцы, помидоры и чудаковатые патиссоны, которым, как и мне, надо было расти, набираться сил, не мокнуть под дождём и «не стоять под солнцем, а то голову напечёт». Завидев тучу или почувствовав зной, я мчался на дачу и делал свою работу – натягивал пленку, пряча будущий урожай от дождя или затеняя от солнца.

В долгу я, правда, не оставался: притаившись в кустах смородины, дожидался, когда бабушка пойдёт в туалет, подпирал дверь в него снаружи булыжником или доской и сматывался на велосипеде на речку под гулкие крики: «Ирод проклятый! Ты у меня ещё тапка отхватишь!».

Бабушка умудрялась высвобождаться из «плена», а я возвращался после своих похождений, как Том Сойер: в самом неприметном месте перелазил через забор, оценивал диспозицию и шмыгал в дом. Но к вечеру всё же получал по мягкому, а на утро к извечному собиранию камней добавлялись новые повинности – благо на даче их невпроворот. «Полей грядки! Убери в сарае! Собери огурцы, помидоры, смородину! Стаскай мусор! Выгуляй Ретта!», - командовала бабушка, за свой строгий нрав прозванная соседями «прокурором».

…Год назад бабушка умерла. Сегодня на поминках один из её друзей-старичков сказал: «Анастасия Михайловна, держа нас в строгости, себе спуску пуще других не давала: в свои 85 постилась так, как молодые не могут; дом и голову всегда держала в порядке». Он прав. А я до сих пор, гуляя по тропинкам или аллеям, нет-нет да вырву сорняк из цветочной клумбы. Привычка у меня такая.